Я осуждала жертв домашнего насилия, пока это не случилось со мной

Содержание

Почему жертвы насилия продолжают жить с абьюзером?

Я осуждала жертв домашнего насилия, пока это не случилось со мной

Многие люди не понимают, почему жертвы насилия продолжают оставаться с партнером, несмотря на его жестокое обращение с ними. В данной статье мы расскажем вам и объясним почему жертва домашнего насилия не может уйти от тирана, и что делать, если эта жертва вы? 

Многие верят в следующие мифы в отношении жертв абьюза:

  • Они мазохисты;
  • Им нравится насилие;
  • Они слабохарактерные;
  • Они провоцируют абьюзера, запуская цикл насилия;

Жертвы сами виноваты и заслуживают осуждения, потому что остаются в отношениях, поощряя дальнейшее насилие.

Что делать, если вы жертва насилия?

Если вы жертва насилия и не можете решиться оставить вашего партнера, единственная вещь, которую вы должны сделать – это понять, почему вы остаетесь.

 Подлинные причины того, почему вы продолжаете жить с абьюзером, могут не иметь ничего общего с тем, почему вы делаете это и почему не можете уйти от домашнего тирана, может вами манипулируют?

Конечно, есть практические соображения, по которым люди часто остаются с абьюзером. Они включают стремление сохранить семью ради детей или финансовые обстоятельства. Жертвы также часто ошибочно предполагают, что абьюзеры имеют проблемы с употреблением алкоголя или наркотиками, которые и вызывают приступы насилия, а если они будут сохранять трезвость, насилие прекратится.

Почему жертва насилия не уходит от обидчика?

  • Жертва чувствует себя ответственной за отношения. Он испытывает сильное чувство вины за проблемы в семье. Отчасти это происходит потому, что абьюзеру удалось промыть ей мозги, кроме того, могут быть причины, связанные с переживаниями детства.
  • Амнезия насилия. Механизм, позволяющей жертве справляться с ситуацией, состоит в попытке разъединения с эпизодами насилия, минимизации их влияния и забывании негативных фактов. Одновременно с этим любые положительные поступки, которые совершает партнер, раздуваются и преувеличиваются. Жертвы отождествляют себя с обиженным внутренним ребенком насильника. Жертва чувствует сочувствие, сострадание и симпатию к страдающему Я обидчика. Вместо того, чтобы сфокусироваться на его поведении, жертва смотрит сквозь пальцы на негатив, отчаянно пытаясь любить по-настоящему и быть рядом с насильнико,– несмотря ни на что.
  • Жертвы насилия часто придерживаются убеждения: Но я знаю, что он на самом деле любит меня. Они считают, что жестокое обращение просто аномалия, и насильник действует так по какой-то неведомой и временной причине. Они верят, что если копнуть глубже, окажется, что абьюзер предан жертве и стремится сохранить отношения.
  • Поскольку жертва идентифицирует себя с печальным прошлым насильника, она тем самым дает абьюзеру разрешение на подобное поведение, как будто он не в состоянии помочь себе самостоятельно.

Прочитайте также статью Нарциссы манипулируют вами, как не попасть под влияние нарцисса

Если вы обнаружили подобные модели поведения в собственной жизни, есть стратегии поведения, которые помогут вам.

Как уйти от домашнего тирана?

  • Загляните внутрь себя. Это означает осознать свою склонность не обращать внимание на насилие. Отмечайте тревожные модели поведения, обозначив их как красные флажки. Если вы замечаете, что игнорируете предупреждения, признайте это.
  • Стремитесь к правде. Перестаньте жить, отрицая то, что реально происходит в отношениях. Взгляните на проблему честно.
  • Замечайте, когда вы идентифицируйте себя с внутренним обиженным ребенком насильника. Вы пытаетесь спасти его? Есть ли какая-то часть вас, которая обещает по-настоящему любить и никогда не бросать абьюзера?
  • Отмечайте свои чувства. Многие жертвы насилия часто испытывают вину и замешательство. Многие чувствуют себя попавшими в ловушку и безнадежно травмированными. Если вы испытываете подобные чувства, считаете своим долгом находиться рядом или ощущаете страх, это признаки того, что ваши отношения токсичны.
  • Определите свою модель поведения в отношениях. Возьмите ручку и бумагу и нарисуйте, что представляет собой цикл насилия в ваших отношениях. Цикл насилия часто выглядит следующим образом:
  • — затишье перед бурей – рост напряжения – эпизод насилия – примирение – медовый месяц — повторение. Продолжительность этих периодов может варьироваться, но все элементы присутствуют.
  • Оцените свое психологическое состояние. Вы обнаружили, что ходите на цыпочках, пытаясь предотвратить очередной эпизод насилия? Вы ощущаете постоянное чувство страха, оцепенения или грусти? Вы растоптали свою личность из-за боязни рассердить или расстроить партнера?
  • Обратитесь к своим ценностям. Не позволяйте абьюзеру унижать вас. Начните утверждать свою ценность. Вы должны исходить из того, что вы обладаете ценностью, значимостью и достоинством, поэтому насилие не должно стать частью вашей жизни. Вы достойны уважительного обращения. Утверждайте свое место в мире и не позволяйте, чтобы абьюзер топтал и обесценивал вас. По мере того, как вы будете изменяться, вы будете ощущать прилив сил.
  • Сосредоточьте вашу энергию на заботе о себе. Вместо того, чтобы стараться наладить отношения, измените свои приоритеты.

Сосредоточьтесь на том, чтобы спасти и исцелить себя. Установите твердые границы и измените привычные реакции. На тратьте впустую время, пытаясь объяснить себе поведение партнера.

Не указывайте абьюзеру на его проблемы. Пытаться обратить его внимание на то, что происходит в отношениях, бесполезно. Вам нужно увидеть это самому и позаботиться о себе.

Источник: https://tafun.info/domashnee_nasilie/

«Ради нового мужа я предала детей». Исповедь жертвы домашнего насилия

Я осуждала жертв домашнего насилия, пока это не случилось со мной

Передо мной приятная хрупкая женщина лет сорока с небольшим. Назовем ее Натальей. О встрече попросила сама, объяснив: «Хочу рассказать свою историю жизни с мужем тираном. Себя не уберегла от ошибки, так может, кого-то уберегу, остановлю на полпути».

И тут же признается: «Хотя меня в свое время пытались остановить и дети, и друзья. Но кого я слушала? Надела розовые очки и смотрела сквозь них на возлюбленного – самого умного, самого лучшего, самого доброго, самого справедливого… Оказалось, таким его видела только я».

Ты моя и только моя… собственность

Наталья и Иван (имя изменено по этическим причинам) познакомились через интернет. Полгода переписывались, затем решили встретиться.

«С моей стороны это была любовь с первого взгляда, — говорит она. – Иван ухаживал красиво, окружал вниманием и заботой, делал комплименты и подарки.

Подкупило также, что не пьет, не курит, спортом увлекается… Одним словом, мечта любой женщины.

Когда позвал замуж, я, не раздумывая, решила бросить хорошо оплачиваемую работу и объявила детям: «Переезжаем в другой город». У них был шок, но они хотели одного – чтобы мама была счастлива, поэтому согласились.

Поражаюсь, почему уже тогда не насторожило желание будущего супруга оградить меня от давних друзей и знакомых. «Ты моя и только моя», — любил повторять он, и я, дурочка, еще этому радовалась.

А ведь мне всегда казалось, что в людях разбираюсь, фальшь, обман за километр чувствую. Но тут интуиция подвела. Или я ее не слушала?»

Не ёкало сердце Натальи и в те моменты, когда Иван поливал грязью своих предыдущих жен.

Наоборот, она удивлялась: почему такому замечательному мужчине так не везло в личной жизни? почему его не ценили женщины? «Слишком добрый, слишком честный, слишком порядочный…», — рисовала она идеальный образ, которому Иван и близко не соответствовал. Это она сейчас понимает. А тогда ей хотелось стать той единственной, которая вылечит его исстрадавшуюся душу.

К слову, в отличие от Ивана Наталья очень тепло говорит о своих бывших мужьях: «Если бы первый был жив, то мы бы и сегодня были вместе. Я ж за ним жила, как за каменной стеной.

Второй супруг — тоже прекрасный человек, но я не простила ему измены. Просился семью не разбивать, да и дети к нему привыкли, но я уперлась – гордая, вроде как.

А сегодня прощаю все – каждодневные унижения, патологическую ревность, измены, запрет на общение с детьми и родственниками, отсутствие друзей».

На второй день после свадьбы Илья категорично заявил Наталье: «Краситься и наряжаться нельзя. Не хочу, чтобы на тебя глазели другие мужчины. И на работу устраиваться не думай. Ты должна быть дома, когда я туда возвращаюсь».

Ее дорогие модные вещи, косметика и парфюм, украшения были либо розданы знакомым, либо вынесены на мусорку, фотографии с предыдущими супругами сожжены. Родные твердили: «Наташа, одумайся и беги, ведь патологическая ревность до добра не доведет».

Женщина улыбалась: «Завидуйте молча. Вам не понять, он меня сильно любит».

Постепенно запретов становилось все больше: нельзя смотреть телевизор и подольше поспать в выходной, нельзя на улице здороваться со знакомыми, нельзя покупать себе обновки, нельзя отмечать праздники и дни рождения, нельзя приглашать домой гостей, нельзя есть белый хлеб, бананы… Нельзя, нельзя, нельзя… Если Наталья нарушала запрет, то на нее выливался ушат грязи и унижений, на которые она старалась не обращать внимания, повторяя себе, как мантру: «Любит, любит, любит…»

Правда, свое право на работу она все же отстояла. «Это моя отдушина, возможность хоть с кем-то пообщаться, — признается Наталья. – Если бы не работа, давно бы сошла с ума. Хотя денег своих я не вижу, они уходят на продукты, помощь детям.

Супруг, как только начала работать, заявил: «Раз ты у нас добытчица, то и корми семью». И все – ни рубля мне не дал, в холодильник практически ничего не положил.

Себе только и купила, что две пары колгот, и то втихаря, а то бы пришлось слушать, что «наряжаюсь для хахалей, которые на работе вокруг меня сутками вьются». Про платья, юбки, туфли и говорить нечего, они мне не положены.

Белье дочери дарят, и я еще должна объяснить мужу, что оно мне очень нужно, что старое износилось до дыр. Как ребенок радуюсь, когда он обронит: «Носи». Абсурд? Я и сама это понимаю».

Но пару раз уступив, Иван через какое-то время ударил еще больнее, изощреннее: ему стали мешать дети новой супруги. «Мол, дом маленький, тесно, чувствую себя не хозяином, а гостем. Да и в отношения вмешиваются, если наша семья развалится, то только из-за них», — сказал он. И Наталья приняла решение снять дочерям и сыну квартиру.

«Простить себе не могу, что не ушла вместе с ними, — плачет женщина. – Сын особенно просил: «Мамочка, одумайся». А я в ответ: «Вы уже взрослые, самостоятельные». Младшая дочь – ей тогда 15 было — долго обижалась, не разговаривала со мной, но даже это не отрезвило, не заставило снять розовые очки. Я детям говорила: «Полюбите, тогда меня поймете».

А сейчас локти кусаю из-за того, что предала самых близких людей. Понимаю, что нет мне прощения…»

Наталья говорит, что до встречи с Иваном была уверенной в себе женщиной: «Я любила жизнь, любила наряжаться, любила шутить и смеяться, любила праздники, ходила с высоко поднятой головой.

А последние полгода только и делаю, что плачу и ощущаю себя не личностью, а собственностью мужа, которой он вправе распоряжаться, как посчитает нужным. Захочет – выставит на улицу, захочет – приласкает, захочет – в душу наплюет.

Похудела на 15 килограмм, принимала антидепрессанты».

Если поначалу оскорблениями и унижениями супруг «угощал» ее раз-два в неделю и за ними неизменно следовали извинения, то постепенно издевательства стали ежедневными и могли безостановочно длиться  3-5 часов, а то и всю ночь, и ни о каком «прости, я больше не буду» речи не шло. Наоборот, назавтра Иван бросал сквозь зубы: «Сама виновата, напросилась, довела»

«Дрянь, проститутка, дурочка, никакая хозяйка, куда я смотрел, когда брал тебя замуж…», — это самое мягкое, что приходилось выслушивать.

Все попытки прервать грязный поток только усугубляли ситуацию: «Прорезался голос – детей больше не увидишь.

Думаешь, я не знаю, что ты втихаря от меня к ним бегаешь?» И Наталья, вжав голову в плечи, замолкала, повторяя: «Любит, любит, любит…» Измены же оправдывала мужской полигамностью.

При этом на людях Иван – само совершенство: милый, ласковый, внимательный, ручку подаст, в щечку поцелует, осыплет комплиментами. Но стоит им остаться вдвоем, человек меняется до неузнаваемости.

«Бить он меня никогда не бил, — говорит Наталья. – Знает, что на теле остаются синяки, которые вызывают подозрения и вопросы. Иногда кажется: пусть бы раз ударил и заткнулся. А так убивает медленно, с особым наслаждением.

Бьет по психике – это гораздо больнее, чем по телу».  

Несколько раз она порывалась уйти. Словно что-то предчувствуя, Иван становился заботливым и ласковым, как в первые месяцы знакомства. А может, ей показалось? Однажды все-таки ушла, но вскоре вернулась. На вопрос: «Почему?» со слезами отвечает: «Боюсь одиночества. Друзей я растеряла.

А детям, которых предала, не хочу быть обузой. Да и кому я такая нужна?» — Недоумеваю: «Какая?»  — «Никакая», — слышу в ответ. Самооценка явно занижена, впору обращаться к психологу. Предлагаю Наталье его телефон, она берет и тут же признается: «Не уверена, что позвоню.

Вот вам выговорилась и вроде полегчало».

Между тем неделю назад она вновь ушла от мужа-тирана. И опять признание: «Думала, вот она, свобода, а стало еще хуже. Не ем, не сплю, ничего не радует – привязал он меня к себе, прочно привязал. Боюсь, что не выдержу и вернусь…»

Наталью мне искренне жаль, но вот понять ее не могу: супруг вытирает об нее ноги, превратил в зверька с затравленным испуганным взглядом, а она еще пытается его оправдать: «У Ивана отец такой же тиран. Как он мог вырасти другим? Все проблемы из детства». Так-то оно так, но почему из-за этого должны страдать другие люди? Опять не понимаю.

За эту неделю Наталья не сняла обручального кольца, не подала на развод, хотя дети и родные настаивают. «Не могу», — шепчет она. Значит, дверь за супругом не закрыта и не исключено, что вернется к нему вновь. Неужели ей не хочется пожить спокойно?

Неужели не устала терпеть унижения?

Где есть насилие – там нет любви

— Конечно, устала, — говорит психолог Калинковичской ЦРБ Татьяна Вдовиченко, которую прошу прокомментировать создавшуюся ситуацию. – Но, увы, по-другому она жить уже не может. Это как наркотик: вроде и понимаешь, что его употребление ведет в пропасть, а отказаться не в силах.

Такое поведение типично для жертв домашнего насилия, которые найдут сотни причин, чтобы не уйти, и сотни оправданий поведения насильника. Некоторые затюканы настолько, что говорят словами деспота: «Это я во всем виновата – неуклюжая, нерасторопная, невезучая. Вишу у него камнем на шее.

Счастье, что еще не выбросил». 

Больше всего в этой ситуации жаль детей, о которых ни жертва, ни ее тиран не думают и для которых насилие становится нормой жизни. Сколько случаев, когда девочка, маму которой бил и унижал отец, выбирает себе такого же мужа. Мальчик в будущем зачастую копирует поведение отца и не гнушается оскорбить или ударить супругу. Получается: один домашний тиран способен поломать много судеб.

К сожалению, истории со счастливым концом в моей практике единичны. Много раз я слышала: «Да, вы правы, побои и унижения нельзя терпеть, сегодня же уйду» и… ничего не происходило. Через месяц-два жертва может вновь прийти на прием, говорить то, что доводилось уже слышать, но это бег по замкнутому кругу и спасение одно – рвать, причем по живому, без сожаления.  

Наталья постоянно твердит: «Любит, любит, любит…»  Но любви в их семье давно нет. Ее нет во всех семьях, где имеет место насилие. Унижения, побои, оскорбления, сексуальные домогательства, патологическая ревность убивают нормальные отношения, оставляют ссадины на теле, душе, психике.

Беги без оглядки

Кстати, психолог утверждает, что будущего домашнего тирана можно распознать задолго до начала семейной жизни.

Если уже после первых свиданий тебя убеждают не носить короткие юбки и каблуки, не краситься и не делать прическу, объясняя это словами: «Боюсь, чтобы тебя у меня не украли, или любоваться тобой имею право лишь только я», то очень хорошо следует подумать, прежде чем выходить замуж.

Должны насторожить и такие «звоночки», как нежелание отпускать на встречи с друзьями, резкая критика близких людей и бывших подруг, «приятные сюрпризы» типа неожиданного появления в ресторане, где вы встречаетесь с друзьями, мелькание под окнами учебы-работы, хотя о встрече в этот день не договаривались.

Ненависть к животным, отсутствие друзей, проблемные взаимоотношения с коллегами и родственниками тоже тревожные сигналы.

Но самый первый и основной – оскорбление или пощечина от любимого человека. Прощать, оправдывать его поведение, а тем более вести себя так, как будто ничего не произошло, ни в коем случае нельзя.

Нужно высказать свое возмущение, выяснить причину случившегося и дать понять, что в дальнейшем такое недопустимо… В общем, расставить точки над «і». А если ситуация повторяется, то выход один — уходить.

Не оглядываясь, не сожалея, без глупых и безнадежных попыток переделать тирана – они обычно проваливаются, а психика жертвы оказывается сломана.

Виды семейного насилия:

— физическое — нанесение увечий, побоев, пощечин;

— психологическое или эмоциональное — оскорбления, унижения, моральные угрозы, запугивания, употребление нецензурной брани или вульгарных слов. Ему подвергаются около 70% женщин и детей;

— сексуальное — непристойные сексуальные прикосновения, взгляды, разговоры, изнасилование, в том числе мужем, отказ использовать контрацептивные средства, беременность по принуждению, инцест;

экономическое — материальное давление, которое проявляется в запрете работать или учиться, лишение материальной поддержки, полный контроль расходов.

Источник: https://progomel.by/society/people/2017/10/17633.html

Я — жертва домашнего насилия. и я знаю, почему женщины от них не уходят

Я осуждала жертв домашнего насилия, пока это не случилось со мной

На интеллектуальной конференции, организованной TED (Technology Entertainment Design; Технологии, развлечения, дизайн) выступила Лесли Морган Штайнер, которая рассказала публике, почему жертвы домашнего насилия не уходят от своих обидчиков и продолжают терпеть издевательства.

Вот рассказ Лесли:

«Тема нашего разговора — насилие в семье. Я собираюсь ответить на самый часто задаваемый вопрос: «Почему она остается с мужчиной, который поднимает на нее руку?»

Я не психиатр, не социальный работник, не эксперт в области бытового насилия. Я всего лишь женщина, у которой есть своя история

Мне было 22. Я только что окончила Гарвардский колледж и переехала в Нью-Йорк ради своей первой работы в журнале Seventeen. Я сняла свою первую квартиру, обзавелась карточкой American Express. У меня также был секрет.

Он состоял в том, что этот пистолет, заряженный пулями «дум-дум», держал у моего виска человек, которого я считала своей второй половиной. Человек, которого я любила больше всех на Земле, держал в руке пистолет и угрожал убить меня. Я уже и не вспомню, сколько раз это было.

Я здесь, чтобы рассказать вам историю о безумной любви, психологической ловушке, замаскированной под любовь, в которую каждый год попадают миллионы женщин и даже несколько мужчин. Это может быть даже ваша история.

Я не похожа на типичную жертву домашнего насилия. У меня есть степень бакалавра по английскому языку из Гарвардского колледжа, MBA по маркетингу. Большую часть своей карьеры я работала в компаниях из списка Fortune 500, включая Johnson & Johnson, Leo Burnett и The Washington Post.

Я замужем уже почти 20 лет за своим вторым мужем, у нас трое детей. У меня есть черный лабрадор, и я езжу на минивэне  Honda Odyssey.

Первое, что я хочу вам сказать: домашнее насилие может случится с каждым — независимо от расы, религии, уровня доходов и образования. Оно везде. Во-вторых, все думают, что домашнее насилие случается с женщинами, что это проблема женщин. Это не совсем так.

Более 85 % лиц, которые прибегают к насилию, — мужчины. Домашнее насилие происходит только в тесных, взаимозависимых, долгосрочных отношениях, другими словами — в семьях, там, где мы никак не ждем и не хотим насилия.

Вот почему насилие в семье — такая запутанная тема.

Я бы сказала вам, что ни за что не осталась бы с человеком, который бьет меня, но на самом деле я была типичной жертвой насилия из-за своего возраста. Мне было 22 года, а в Соединенных Штатах женщины в возрасте от 16 до 24 лет в три раза чаще становятся жертвами насилия в семье, чем женщины других возрастов.

Более 500 женщин и девочек в этом возрасте ежегодно погибает от рук своих партнеров, парней и мужей в Соединенных Штатах

Я была типичной жертвой домашнего насилия, потому что ничего не знала о нем, о предупреждающих сигналах или его сценариях.

Я встретила Конора холодной, дождливой январской ночью. Он сел рядом со мной в метро, и мы начали болтать. Он рассказал мне, что тоже закончил университет из Лиги Плюща и что работает в очень впечатляющем банке на Уолл-стрит.

Но больше всего на меня произвело впечатление то, что он был умным и забавным и выглядел как фермерский мальчишка. У него были такие большие щеки, большие щеки-яблочки, пшенично-светлые волосы, и он казался таким милым.

С самого начала он поступил очень умно — создал иллюзию того, что это я доминирую в наших отношениях. Особенно усердно он делал это в начале отношений, он просто боготворил меня.

Мы начали встречаться, и он любил все во мне: что я была умной, закончила Гарвард, помогала девочкам-подросткам и была увлечена своей работой. Он хотел узнать все о моей семье и моем детстве, о моих надеждах и мечтах.

Конор верил в меня — как в писателя и как в женщину. Как никто другой. Он также создал волшебную атмосферу доверия между нами, признавшись в своем секрете: с четырех лет его неоднократно и жестоко мучил его отчим, издевался так сильно, что он был вынужден бросить школу в восьмом классе, несмотря на то, что он был очень умный.

Почти 20 лет он пытался восстановить свою жизнь. Вот почему его престижный диплом, и работа на Уолл-Стрит, и его блестящее будущее так много значили для него

Если бы вы сказали мне, что этот умный, смешной, чувствительный человек, который обожал меня, однажды начнет указывать мне, краситься или нет, решать, насколько короткой должна быть моя юбка, где я должна жить, работать, с кем дружить и где встречать Рождество, я бы рассмеялся вам в лицо.

Потому что вначале не было даже намека на насилие, желание контролировать или гнев в словах Конора. Я не знала, что первый этап в любых отношениях с насильником, — это соблазнение и очарование жертвы.

Я также не знала, что второй шаг — изоляция жертвы.

Конор не пришел однажды домой и не объявил: «Знаешь, все эти романтические глупости — конечно, замечательно, но мне нужно перейти к следующему этапу — изоляция и оскорбления.

Так что мне нужно увезти тебя из этой квартиры, где нас могут услышать соседи, и из этого города, где у тебя есть друзья, семья и коллеги, которые могут увидеть твои синяки».

Вместо этого Конор вернулся домой в пятницу вечером и сказал мне, что он ушел с работы, бросил работу мечты, и сделал он это из-за меня — я заставил его чувствовать себя в безопасности, окружила любовью, ему больше не нужно самоутверждаться на Уолл-стрит.

Он просто хочет уехать из города, подальше от жестокой семьи и переехать в крошечный городок в Новой Англии, где он смог бы начать новую жизнь со мной. Я абсолютно не хотела покидать Нью-Йорк и работу своей мечты.

Но я подумала, любовь требует жертв, поэтому согласилась и оставила работу. Мы с Конором покинули Манхэттен вместе. Я понятия не имела, что это была безумная любовь, что я шла в аккуратно расставленные физические, финансовые и психологические ловушки.

Следующий шаг в сценарии домашнего насилия — продемонстрировать насилие и выяснить, как отреагирует жертва. Так появились пистолеты. Как только мы переехали в Новую Англию, туда, где Коннор должен был чувствовать себя безопасно, он купил три пистолета.

Один он держал в бардачке нашего автомобиля, другой — под подушками в нашей спальне, третий — он все время держал при себе. Он сказал, что ему нужны эти пистолеты из-за детской травмы, связанной с отчимом.

Он нуждался в них, чтобы чувствовать себя защищенным. Но они были первым сигналом для меня. Хотя он и не поднимал на меня руку, моя жизнь уже была в серьезной опасности каждую минуту, ежедневно.

Физическое нападение произошло за пять дней до нашей свадьбы. Было 7 утра. Я все еще была в своей ночной рубашке. Я работала за компьютером, пытаясь закончить статью. Я была уставшей и раздраженной.

Конор использовал мой гнев в качестве предлога — он обеими руками обхватил мою шею и так сильно сжал, что я не могла дышать или кричать. Держа меня так, он несколько раз ударил меня головой об стену. Пять дней спустя, когда десять синяков сошли с моей шеи, я надела мамино свадебное и вышла за него замуж.

Несмотря на то, что случилось, я была уверена, что мы будем жить счастливо, потому что я любила его, а он так сильно любил меня. И ему было очень, очень жаль. На самом деле он был очень напряжен из-за предстоящей свадьбы и перспективы семейной жизни. Это был единичный случай, и он больше никогда не причинит мне боли.

Это случилось еще дважды во время медового месяца. В первый раз я была за рулем, мы искали дикий пляж, я заблудился, он так сильно ударил меня в висок, что я несколько раз стукнулась головой об окно машины.

Потом, несколько дней спустя, когда мы возвращались из нашего медового месяца, он был взбешен из-за пробок, что бросил холодный Биг-Мак мне в лицо. Конор продолжал бить меня один или два раза в неделю в течение следующих двух с половиной лет нашего брака.

Я ошибалась, полагая, что такая ситуация происходит только со мной. Одна из трех американских женщин подвергается домашнему насилию или преследованию в какой-то момент своей жизни.

А в CDC сообщается, что 15 миллионов детей подвергаются насилию каждый год, 15 миллионов. Так что на самом деле я была в очень хорошей компании

Вернемся к моему вопросу. Почему я осталась? Ответ прост. Я не знала, что это на самом деле было домашнее насилие.

Несмотря на то, что он приставлял заряженный пистолет к моей голове, толкал меня с лестницы, угрожал убить нашу собаку, вытащил ключ из зажигания автомобиля, когда я ехала по шоссе, вылил кофе мне на голову, когда я собиралась на собеседование, я ни разу не подумала о себе, как о жертве насилия.

Вместо этого я считала себя очень сильной женщиной, влюбленной в мужчину с серьезной проблемой, и я была единственным человеком на Земле, который мог помочь Конору взглянуть проблемам в лицо.

Другой вопрос, который все задают: «Почему бы просто не уйти?» Почему я не ушла? Я могла бы уйти в любое время. Для меня это самый печальный и болезненный вопрос, потому что мы, жертвы насилия, знаем то, чего вы обычно не знаете: оставлять обидчика — невероятно опасно.

Потому что последний шаг семейной жестокости — смерть жертвы. Более 70 процентов убийств на бытовой почве происходят после того, как жертва разрывает отношения с насильником, после того, как она заканчивает игру. Потому что тогда обидчику уже нечего терять.

Другие варианты включают долгосрочное преследование, даже после того, как насильник повторно женился; лишение финансовых ресурсов и манипулирование судебной системой для запугивания жертвы и детей, которых суд по семейным делам зачастую обязывает проводить время без присмотра с человеком, который бил их мать. И все же мы спрашиваем, почему она просто не уходит?

Я смогла уйти. После одного окончательного, садистского избиения, которое разбило все мои убеждения. Я поняла, что человек, которого я так любила, убет меня, если его не остановить. Поэтому я нарушила молчание. Я сказала всем: полиции, соседям, друзьям, семье, совершенно незнакомым людям. И сегодня я здесь, потому что вы все мне помогли.

Мы склонны классифицировать жертв, представляя их в таких красках — «склонные к саморазрушению», «ущербные». На вопрос: «Почему она остается?» некоторые отвечают: «Сама виновата, что осталась». Как будто жертвы намеренно влюбились в мужчин, стремящихся уничтожить их.

Но после публикации книги «Безумная любовь» я услышала сотни рассказов от мужчин и женщин, которые также спаслись, которые извлекли бесценный жизненный урок из того, что произошло. Они изменили свою жизнь — стали более счастливыми, окунулись в работу, в воспитание детей, живут без насилия, как и я.

Потому что оказывается, что я на самом деле была очень типичной жертвой домашнего насилия и являюсь типичной выжившей после этого. Я снова вышла замуж за доброго и нежного мужчину, у нас есть трое детей.

У меня есть черный лабрадор и минивэн. То, чего у меня никогда не будет, — заряженного пистолета, приставленного к моей голове, который держит кто-то, кто говорит, что якобы любит меня.

Может быть, вы думаете: «Ух ты, это увлекательно» или «Вау, как глупа она была», но все это время я говорила о вас. Я могу поклясться, что сейчас меня слушают несколько человек, которые в настоящее время подвергаются насилию или подвергались в детстве, или сами являются насильниками. Насилие может происходить с вашей дочерью, с вашей сестрой, с вашим лучшим другом прямо сейчас.

Я смогла положить конец своей «безумной любви», нарушив молчание. Сегодня я все еще пытаюсь пробить стену молчания. Это мой способ помочь другим жертвам. Вот моя к вам просьба.

Говорите о том, что вы здесь слышали. Насилие процветает только в тишине. У вас есть возможность прекратить домашнее насилие, просто указав на него. Нам, жертвам, нужен каждый из вас. Нужно, чтобы вы поняли тайну домашнего насилия.

Пролейте свет на насилие, поговорив об этом со своими детьми, вашими коллегами, друзьями и семьей. Покажите переживших насилие, как замечательных, людей, достойных прекрасного будущего и любви.

Распознавайте ранние признаки насилия и сознательно вмешивайтесь, заявляйте о нем, покажите жертвам безопасный выход. Вместе мы можем сделать наши дома, наши семьи, наш домашний очег безопасными и мирными оазисами, которыми они и должны быть.

Вот полное видео выступления Лесли:

Что вы думаете об этом? Обязательно поделитесь этой проникновенной речью с другими!

Источник: https://www.navolne.life/post/ya-zhertva-domashnego-nasiliya-i-ya-znayu-pochemu-zhenshiny-ot-nih-ne-uhodyat

#НеМояВина. Продолжение: «Медуза» публикует еще пять монологов жертв домашнего насилия

Я осуждала жертв домашнего насилия, пока это не случилось со мной
Имя изменено по просьбе героини.

Моя семья немного отличалась от других, как мне казалось.

Мы были беднее, чем семьи одноклассников, мне приходилось ездить из области в городскую школу.

Но было еще что-то, что всегда отделяло меня от других учеников. Только тогда я не могла признаться в этом ни другим, ни себе.

Меня постоянно бил отец. За малейшую провинность, без предупреждения. Я боялась и ненавидела его.

Я боялась к нему подходить, даже когда он был в хорошем настроении, потому что он мог вспылить за секунду. Он обзывал меня, смеялся надо мной. Он мог придумать повод, мог ударить не глядя.

По голове, по руке, по ногам, по животу. Иногда я ударялась о стену или дверь, когда он раздавал подзатыльники.

Что делала мама? Считала это правильным. Она редко сама поднимала на меня руку. Помню, как вернулась с улицы — и мама, заметив пропажу моей сережки в ухе, отправила меня ее искать. Позже она отправилась искать ее со мной, но, не найдя ее, она разозлилась и начала исступленно меня бить, я забилась в угол, а она била меня метелкой.

Мой отец начал чаще пить — то ли российская действительность, то ли бытовой алкоголизм. Парочка бутылок пива в день. Было больше подзатыльников, он чаще орал.

Однажды — я не помню из-за чего, кажется, он бил меня, а мама заступилась — отец избил и ее, кинув [в нее] коляску моего младшего брата; перебил мамины любимые растения. Мама лежала у себя в комнате, а я плакала, сидя на полу, в попытке спасти мамины фикусы.

Мама, собравшись куда-то, уехала, а я ликовала. Я думала, они разведутся, а мы с двумя младшими братьями останемся с ней. Но мама вернулась через пару дней. Ничего не поменялось.

Одним из самых ярких воспоминаний детства был день, когда отец перестал меня бить.

Мне было лет 16, на носу был ЕГЭ, в ответ на его приказ сейчас же начать убираться я сказала, что готовлюсь к экзамену по физике. Он, поднявшись ко мне в комнату, начал кричать на меня. Я не сдавалась, он же, крикнув, что «все равно, сука, сделаешь, как я скажу», потащил меня за волосы к лестнице.

Я не сдавалась. Тогда он ударил меня в живот, чтобы я отпустила дверь, за которую держалась, толкнул меня, и я упала с лестницы на первый этаж. Я плохо помню эти моменты, какие-то воспоминания кадрами всплывают в памяти. Момент, как я открываю глаз.

Передо мной пара ступенек; я жалею, что не сломала шею и не умерла.

Когда я доползла до ванны, прижалась к холодному полу, то услышала маму, сказавшую, что если я на этот раз вызову полицию, она не будет его прикрывать. И эта мысль прожгла меня. Я действительно вызвала копов, я хотела, чтобы его больше никогда не было рядом. Добрая женщина попросила меня не плакать в трубку и назвать адрес, сказав, что меня обязательно заберут в безопасное место.

Я никогда не почувствую, что такое дом. Потому что я не сумею опознать это чувство. Я нигде не чувствую себя в безопасности.

Мне всегда было стыдно за это. За то, что меня бьют родители — те, кто, по идее, должны загораживать от ударов. Было стыдно, что моя семья — не такая, как все остальные, хотя мои родители не алкоголики и не наркоманы.

Я была одинока, и мне казалось, что вся моя жизнь — это ложь, потому что я врала другим, что все хорошо, хотя это было не так. Но хуже всего то, что я была уверена, что заслужила это.

Я ненавидела себя, потому что могла бороться с чем-то только насилием, ненавистью, злостью. 

Когда в мой дом приехал полицейский, он посмотрел на мое лицо с жалостью, да. Еще грустнее он начал смотреть, когда моя мама крикнула мне в лицо: «Если ты напишешь на него заявление, ты больше не будешь жить в этом доме, я тогда больше тебя не знаю!»

Я не подписала. Не знала, что мне делать и куда идти. Но он перестал меня бить. 

Эта история не для того, чтобы отменить закон. Я написала ее не для того, чтобы кто-то что-то понял или посмеялся в стиле «Может, надо было тебя бить больше, не унижала бы родителей в интернете». Высказываться нужно. Если кто-то делает тебе больно, ты должен об этом сказать. И если кто-то делает больно тебе, это не значит, что ты виноват. 

Я написала много слов, но все эти буквы можно было использовать, чтобы написать, что я больше не жертва. И никто не сможет сделать тебя жертвой, если ты сама ему не позволишь. Или если ты не ребенок.

Андрей

Имя изменено по просьбе героя.

Мы были самой простой и ничем не примечательной семьей начала 1990-х годов, жили в однокомнатной квартире. Отец инженер, выпускник детского дома, куда он попал при живом отце.

Мой дед, властный председатель колхоза, позволял себе в наказание на лодке вывозить моего дядю на середину озера и бросать тонуть. Видел я его один раз в жизни. Нет, два раза — еще на его похоронах. 

Моя мать — преподаватель иностранных языков в школе, которая перестала преподавать через несколько лет после моего рождения, посвятив все свое время воспитанию меня. Через некоторое время родился мой брат.

Я рос тихим и спокойным ребенком, читал с четырех лет, мог рассуждать, писать печатными буквами и все понимал. В школе меня считали одаренным ребенком, и родители, конечно, требовали идеальных оценок. Обычным делом стали наказания за оценки ниже, чем отлично.

С разорванной одеждой, [моими] истериками, которые прекращались только обливанием холодной водой. Разбитая около меня или об меня посуда и разорванная на мне одежда. Обсуждать что-либо с родителями было невозможно.

Мне никогда не приходила в голову мысль, что можно просто взять и рассказать родителям, о чем я думаю или что меня интересует.

Но, что самое ужасное, это не кажется мне страшным. Страшным кажется, что я знаю из книг, что это плохо и так быть не должно.

Этот выплеск эмоций становился какой-то правильной логической развязкой. Я его понимал. Понимать не значит считать правильным. Этим движут инстинкты, и я их осознавал. Я просто знал, как может возникнуть такое чувство и во что оно может вылиться.

Мама очень переживала, что у нее нет дочери и сестры нет тоже. Она постоянно напоминала, что я не тот, кого она ждала и хотела. Потеряв сестру в студенческом возрасте, она проецировала эту потерю на меня, на брата, на нас. Было проблемой, что мы — мальчики.

Что мы иногда были неаккуратны или не могли помогать накрывать на стол. Я стал ассоциировать себя с ее погибшей сестрой. Мне начинало казаться, что я проживаю ее жизнь. Мне нравилось ее имя, я фантазировал, как говорю с ней. Я был как она — только я. И никто об этом не знал.

Я просто перестал быть собой.

Я не ненавижу своего отца. Это странно. Наверное, это стокгольмский синдром. Или еще какой-то синдром или термин. До сих пор, до почти 30 моих лет, он видится мне пустым пятном и белым шумом. Я в его присутствии должен был пропадать, делать вид, что я сплю, читаю книгу.

Должен был притворяться, что меня просто тут нет и я не замечаю ничего происходящего. Большая часть чувств где-то у меня в подсознании. Осталось только тошнотворное ощущение от присутствия рядом любых мужчин, мужских имен, мужского парфюма. Всего, что может быть связано с полом, представителем которого являюсь я.

Боязнь людей за спиной, метро в час пик, кома в горле.

Не помню ни первый, ни последний эпизод сексуального насилия. Я не знаю, как это правильно называть. Давно и навсегда в любой непонятной для меня ситуации я научился просто исчезать. Отвлекаюсь, ухожу и иду по деревне, лесу, представляю себя той самой потерянной сестрой мамы. Я зачем-то ищу ее и хочу поговорить с ней. Хочу знать ее мнение и найти поддержки в ней.

Жуткое чувство вины окружает меня. И недосягаемость той, жизнью которой я живу. Эта сложная ситуация окружает меня изо дня в день. И проецируется на все. Острый и вездесущий страх парализует сознание.

У меня спрашивали психологи и психиатры, есть ли во мне какая-то злость или желание какого-то наказания. Но есть только равнодушие. Я много думаю о том, могла ли знать мама. Можно ли это прятать десять лет.

Я не знаю и не умею обращаться с большинством жизненных ситуаций. Я до сих пор не знаю, как поступать в подобных ситуациях. Куда звонить или к кому идти. В один из приступов находящийся рядом человек почти заставил пойти к психологу. Опытный специалист честно сказала, что не знает, что с этим делать, нужно было просто говорить.

Но то, что скрывалось в подсознании и за селективной амнезией, выходило наружу. И становилось только хуже. Я попал к психиатру, второму, третьему, которые тоже не знали, что со мной делать. Лечили галоперидолом, антидепрессантами и нейролептиками. Они просто не знали, что делать. Или знали, но я должен был через все это пройти. И опять я не справился. Сбежал и от них.

Ведь если не трогать, то и в порядке все. 

Где-то рядом может происходить то же самое с кем-то другим.

Мне уже не страшно от своих попыток самоубийства, страха людей собственного пола, своей потерянности и замкнутости.

Я просто хожу в душ с закрытыми глазами, стараюсь одеваться в одежду с рукавами и быстро говорю, чтобы быстрее закончить контакт с человеком и исчезнуть. Я правда не знаю, как с этим бороться.

Как доказывать эти факты преступлений против личности. И свободы. С нашей интеллигентной внешне семьей происходило это — и никто не знал. 

Диана Лотоцкая

До девяти с половиной лет каждый день моей жизни проходил в атмосфере действительно страшных оскорблений и побоев. Так уж случилось, что мать моей мамы люто ненавидела меня за то, что лицом я была похожа на своего отца.

Картина, когда почти стокилограммовое разъяренное создание бросает трехлетнего ребенка на пол и бьет его чуть ли не ногами, ужасна — но такова была моя реальность. Я помню, как трепетно сохраняла в памяти каждый день, когда я не плакала и меня не обижали. Это случалось примерно раз в две недели. Это были в моем понимании самые счастливые дни.

Свое имя я слышала редко. Вместо него употреблялись бранные слова. Для того чтоб я плакала еще сильнее, были акции садистского ломания и разбивания моих игрушек. Потом на эти обломки этот человек с размаху бросал меня.

Так как жили мы втроем, женским коллективом, кто-то был в постоянном страхе, потому «сор из избы не выносили». Защитить меня было некому. Абсолютно. 

Ума не приложу, каким образом мне в тот период удавалось с огромной отдачей заниматься музыкой и постоянно читать книги. Вероятно, это была попытка бегства. Скорее всего.

Не могу сказать, что потом меня жизнь слишком щадила. Не щадила никогда. Было множество кошмарных и нелицеприятных ситуаций. Но ничто не сравнится с тем щемящим и удушающим ощущением несправедливости и боли, которые были моей реальностью, пока мне не исполнилось девять с половиной — и этого человека не стало.

Нельзя замалчивать и не решать проблемы. Это может стоить кому-то здоровья и жизни. Если уж мне довелось это пережить, пусть мой опыт поможет кому-то. Берегите и защищайте детей.

Александра Глебова

Когда мне исполнилось десять лет, мой папа стал другим. Папа очень сильно унизил меня, хотя моей вины в произошедшем не было. Мы жили в коммуналке. На кухне между стеной и раковиной была щель. В раковине скопилась гора не нашей посуды, и кто-то бросил пакетик чая — в итоге затопили квартиру снизу.

Во всем обвинили меня, потому что дома была только я, но я понятия не имела, что творится на кухне, потому что сидела в комнате и смотрела мультики. Меня заставили чуть ли не на колени вставать и извиняться перед соседями, которые выставили огромный счет на ремонт. С тех пор любовь к папе изменилась.

Затем он начал пить, очень сильно. Папа был контужен на войне, алкоголь ему был противопоказан, от него он становился опасным. Периодически он бил меня. В основном за оценки и за уборку. Его просьбы были не просьбами, а приказами, которые попробуй только не исполни. Что в итоге — я заболела.

Жаль, что о законе стали говорить только сейчас. Закон должен быть — и [должен быть] очень жестким. Иначе так и будут ломаться судьбы и жизни множества зависимых людей.

Вспоминаю, как хотела поступить в МГИМО, но я теперь не могу уже выдерживать обучение в вузе; с 17 лет я не могу концентрировать внимание, мне очень трудно читать книги, усваивать учебную информацию.

Раньше я была легко обучаема, много читала, погружалась в книгу и абстрагировалась от проблем и стрессов.

Иван

Имя изменено по просьбе героя.

Тема домашнего насилия намного обширнее, чем может показаться на первый взгляд. Насилие может быть не только физическое, но и психологическое. Моя история — один из примеров. 

Говорят, женский алкоголизм неизлечим. Да, действительно, это чистая правда, ведь моя мать больна алкоголизмом второй степени и перепробовала все существующие методы, чтобы бросить пить, — ни один не помог.

Из своего детства я помню только бесконечное число кафе и баров, куда она меня таскала вместе с собой, чтобы в очередной раз напиться и завести разговор с первым попавшимся мужчиной.

Неоднократно нам приходилось ночевать в абсолютно незнакомых квартирах, иногда больше похожих на бомжатники.

Абсолютно незнакомые пьяные люди, полностью прокуренное помещение и немой вопрос в глазах — когда и как мы попадем домой? — вот атмосфера моего детства. 

Но в памяти всплывают и другие кадры: вот мать на моих глазах вынимают из петли, так как она в очередной раз решила покончить жизнь самоубийством. Вот она режет на моих глазах себе вены, и потом мы бежим в травмпункт все это зашивать, при этом несколько раз останавливаемся, так как ей необходимо выпить пива. Таких случаев два.

Второй раз она режет вены, и ее спасает соседка по лестничной клетке, мы сидим втроем, а я слушаю, как соседка внушает, что нужно жить хотя бы ради ребенка. А вот и новый кадр: она выпивает все таблетки в квартире, чтобы уж точно уйти в иной мир. И тут я бегу на кухню, беру в руки нож и начинаю резать вены (опыт уже есть, так как насмотрелся на мать).

Далее говорю ей: «Если умрешь ты, то умру и я». В тот момент мне было 11 лет.

Бесконечное количество раз я видел, как ее бьют либо абсолютно незнакомые, либо родные люди. 

Бесконечное количество раз она била меня. При этом одного ее удара по затылку хватало, чтобы носом пошла кровь. 

И таких воспоминаний много. Это лишь краткий набросок. 

Сейчас мне уже третий десяток лет, свою мать навещаю раз в год; может, реже. Но каждый раз, когда я ее вижу, хочется спросить: «За что ты меня лишила детства, мама?»

Монологи незначительно отредактированы, чтобы было удобнее читать.

Источник: https://meduza.io/feature/2017/01/31/nemoyavina-prodolzhenie

Поделиться:
Нет комментариев

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Все поля обязательны для заполнения.